Неужели я так стар? Ну не "стар" – то бишь "звезда":))) Просто, просматривая один из ЖЖ (живых журналов) я наткнулся на несколько фотографий без комментариев... Просто было написано "Маэстро"... Видимо автор ЖЖ имела ввиду Сергея Владимировича... Но я усмотрел среди фото Евгения Вениаминовича Сперанского...

Я – счастливый обладатель удивительной стихотворной книжки "Круги на воде", изданной всего в количестве 300 экземпляров к 95-летию Сперанского!
Ее мне презентовал Владимир Михайлович Штейн...

В бытность свою руководителем кукольной студии "Глобус" Московского дворца пионеров, Владимир Михайлович не однажды приглашал Евгения Вениаминовича на наши занятия... Вот откуда я и помню этого мудрого, немногословного, но такого изумительного человека!

Чуть ниже, воспоминания Зиновия Ефимовича Гердта... У него намного больше прав, чем у меня, рассказать о мастере...

ВСЁ ЖИВО...

И НЕСУСВЕТНОЕ вранье, и бессовестная клевета, и остервенелость властолюбцев, готовых глотку друг другу вырвать ради моего, оказывается, блага, – все это было бы непереносимо, если бы – с Божьей помощью – я не отринул от себя всю эту шелуху и не притулился на склоне лет к душе необыкновенной, целую долгую жизнь занятой одной лишь заботой: добыванием Художественного. Встречи с ним от раза к разу становятся для меня все более существенными и – представьте!.. – делают все вокруг не таким уж безысходным, и даже кажется, что всё ещё обойдется, что Россия жива и её не извратить ни люмпену, ни академику.

Тогда, в июне 45-го, из всех четырех десятков, составлявших две труппы Образцовского театра, он показался мне человеком самого неактерского вида: ни походки «с подачей», ни свободного жеста, ни громкого голоса. Ну хотя бы галстук поярче! Ни-ни! Вообразите мужчину приблизительно 46 размера, застёгнутого на все пуговицы, тёмного, давно не модного костюма, чуть сутулящегося не от дурной осанки, а от желания прямо-таки дважды стать невидимым. В левой руке портфель. Вечный. Такие бывали у бухгалтеров. В них они носили нарукавники, домашние бутерброды и термос с чаем. Вообразили?.. Так вот: подо всей этой «личиной» затаился поэт, комедиант, сочинитель необыкновенно смешных комедий, фантасмагорических сказок для взрослых или детей, и притом никто из них, ни большой, ни маленький, никогда не бывал обижен ни назидательностью, ни дидактикой. С нечистой силой, разумеется, накоротке. Такое впечатление, что у него есть незаметное стеклышко, сквозь которое он видит в многообразии жизни, быта, обихода, кто – русалка, кто черт, а кто и вовсе упырь, и не так уж этому и удивляется. Жизнь есть жизнь.

С первого до последнего дня СЛУЖБЫ он проторчал за ширмой кукольного театра и никогда не помышлял о другом уделе. Вспомните, читатели постарше, и ручаюсь вам, вы улыбнетесь грустной ностальгической улыбкой, когда я просто перечислю названия сочиненных им пьес для этого театра: сценическая редакция «Короля-Оленя»... Воплощенный им Труффальдино, по-моему, образ, без натяжки сравнимый с легендарными образами Рубена Симонова и Бориса Щукина в вахтанговской «Турандот»...

Кто видел, никогда не забудет «Красу ненаглядную» – неотразимых разбойничков...

А «Под шорох твоих ресниц»... Удивительное дело! Драматург получил ясное политическое задание: сочинить убийственную сатиру на прогнивший Голливуд и его кретинскую продукцию. Писатель с заданием справился. Но пьесу эту и сегодня можно показывать американцам, и они не обидятся... Там все похоже на современное кинопроизводство, необыкновенно смешно, а фразочка незадачливого помрежа-выпивошки Мауса: «Без задержки!» – стала летучей, и мы до сих пор повторяем ее при каждом опрокидывании рюмашки. Боже мой! А «Дело о разводе»… «С кем ты была в Доме архитектора?..» А вспомните, уважаемая публика, с каким чувством вы рвались уже взрослыми на «Волшебную лампу Аладдина», где они с небесной кукольницей Евой Синельниковой были на наших глазах оглушены ранней любовью столь чисто, сдержанно и страстно, что это не могло не тронуть самые скованные сердца в зрительном зале…

Это была эпоха в художественной жизни Москвы, творимая в маленьком театрике на Маяковской. Эпоха, державшаяся на Евгении Сперанском, Семене Самодуре, Еве Синельниковой, своем – кукольном – художнике Борисе Тузлукове и, безусловно, на самом Сергее Образцове. Эпоха ничуть не менее значимая, чем в другую пору любимовская «Таганка».

ТОВАРИЩИ!.. Ну, хорошо. Господа... Хотя, честно сказать, мне до края надоели эти игры в «господ», и особенно неприличной мне кажется суета вокруг разделения общества на сословия. Будто кровная принадлежность к дворянству делает человека загодя честным, порядочным, благородным и прочая, и прочая... Будто действующие лица «Недоросля», «Горя от ума», «Мертвых душ», те из них, что вырожденцы и подлецы, – не приведи Господь! – все как один простолюдины и инородцы; будто крестьянский сын Александр Твардовский во всех своих поступках не был во сто раз благороднее, честнее и порядочнее иных чистопородных дворян. Чушь какая-то, ей-Богу!

Так вот, граждане!.. Мне очень по душе символ русского дворянства, глубинный, непоказной, как бы светящийся изнутри. В «Живаго», если я точно помню, есть такое место: у него было дворянское чувство равенства со всеми живущими... Примерно так. Действительно высокое чувство. И к человеку, о котором я здесь веду речь, это приложимо без зазора.

В юности была дружба с начинающим поэтом и художником Владимиром Стерлиговым. Связанность эта длилась и длилась, и когда друга не стало, возникла книга воспоминаний о нём с такими выверенными приметами поразительного времени – начало двадцатых! – что от чтения её нельзя оторваться. Автор даже помнит лекции Бердяева... Оказывается, у лек­тора был тик. Очень потешный. Некий цикл ужимок и корчей, заканчивающийся высовыванием языка. Прямо что-то клоунское... И самое удивительное, что вполне смешливые юнцы и девицы как бы не замечали всего этого, и в аудитории царила одухотворенная тишина. Такова была высота Бердяева... На каждой странице этой качественной книги – только стихи и картины, литературные вечера и выставки, чувства и захлыслы молодых людей – мальчиков в самом-то деле! – и только перевернув последний лист, вдруг обнаруживаешь, что на всех двухстах страницах не нашлось ни местечка для описания голода, холода, нужды, немыслимого быта тех лет. А что жаловаться?.. Так жили все... Вот это и есть то самое дворянское чувство равенства.

Не менее прекрасной книги удостоился и другой его близкий товарищ – художник Борис Тузлуков. Его и я хорошо помню и только удивляюсь художественной силе писателя, изобразившего знакомого мне человека столь подробно и похоже, что было чувство – вот-вот дотронусь.

В НАЧАЛЕ этих заметок я говорил, что мне привалила большая удача: года два с половиной – три назад я нашел в Москве в Марьиной роще дом, в который меня влечёт постоянная сила притяжения, в котором живут люди, никогда не жалующиеся ни на какие обстоятельства жизни, состояние здоровья, экономические проблемы, политические тревоги.

Наталья Павловна Александрова, музыкант, сочинившая светлые изящные песни на стихи своего мужа Евгения Вениаминовича – музыку, звучавшую десятилетиями во многих спектаклях их Театра. Удивительно, что ни разу в наших долгих разговорах, в воспоминаниях (непременно самоироничных), всевозможных обсуждениях не затрагивалась злоба дня, и решительно немыслимо представить себе, что прозвучит слово «Моссовет» или, не дай Бог, «презентация»...

...Вдруг между нами затевается странная для нашего возраста игра: Женя без запинки читает наизусть звучные, изысканные октавы, и я понимаю... чувствую... но не могу поверить, что этот человек сегодня с упоением повторяет не Тютчева, не даже Гумилева – может быть, кумира своих юных лет, – а Бродского... Страшно ошибиться. Но я всё же рискнул и... угадал. Он меня одобрил. Второй раз в моей жизни. Ведь почему мне так легко рассказывать об этом человеке?.. Если вдуматься – вот почему...

Сделавшись после войны актёром с куклой поневоле, в силу известного обстоятельства, с годами стал во мне нарастать, накапливаться неодолимый пиетет к этому Мастеру. Очень хотелось соответствовать. Нетрудно поверить, что комплиментов я за жизнь наслушался, что называется «от пуза», и ни один из них как следует меня не трогал. И только раз, когда на художественном совете, принимавшем «Божественную комедию», обо мне лестно отозвался сам Мастер, я вознесся куда-то на пушистое облако и почувствовал, что не зря прожил жизнь, и вечером напился . Один...

Простите. Я отвлекся от предмета моих размышлений. Пожалуйста, не думайте, что его не заботит сегодняшняя ситуация на свете и в России – очень даже заботит, иначе зачем бы он время от времени просил меня достать батарейки для приемника? Газеты читать все труднее. Даже с лупой, черт побери...

А так – все слава Богу! Сейчас трудится над большим драматическим сочинением в стихах и прозе. Никаких отрывков мне не показывает – всё ещё надо доводить. А полработы – что ж... Известное дело... Каждый вечер, засыпая, вожделеет к шести утра, когда домочадцы крепко спят, а он, поплотнее закрыв дверь своего кабинетика, сядет за старую машинку и будет длить и длить старания в постижении Художественного. Завидная участь!

Ловили ли вы себя на том, что в толчее существования – на улице, в очередях за хлебом, особенно на экране телевизора, когда праздно разглядываешь «массовку» во многих передачах с большим количеством мужчин и женщин, молодых и не очень – вдруг возникнет лицо, взгляд, наклон головы, – и что-то стукнет в ваше сердце: вот оно! Существо творящее! Всё живо! Душа России сохранна. Стараюсь накапливать эти находки...

Одна из них – он. 22 июля 1993 года народному артисту России, члену Союза писателей РФ Евгению Вениаминовичу Сперанскому стало ДЕВЯНОСТО лет. Он прекрасен. Необыкновенно прекрасен. Несмотря на то, что дворянин.

Зиновий ГЕРДТ,
народный артист СССР.
"Литературная газета"
11 августа 1993 года