Кукольный дом

 (Глава из книги Наталии Бобровой "Юрий Богатырев: не такой, как все")

"Заразная" живопись * Бедный Юрик * Лесные таланты * "Покажи певицу!" * Смешинка – это серьезно * Ставки сделаны * Нешаблонный Маяковский * Ленинградские посиделки * Танцы на горах * "Как денди лондонский..." * Добрый привет и артисту приятен * Петрушка, Тузик и другие * Колечко на счастье * "Куклы могут все!" * Слово Трепаченкову * Юрис играет Штрауса * Небритый, но довольный судьбой * Куда катится "Глобус" * Красота Манилова – страшная сила * Добрый лягушонок * Винегрет – лучшая закуска * Ноги вверх! * Янтарный намек * "Многоуважаемый шкаф!" * "Только Щука!"

"Юрий – это спокойный, сосредоточенный на своем внутреннем мире человек. В детстве он любит смотреть на облака, проплывающие по небу. Трогательно относится к животным, может подобрать бездомную собаку и ухаживать за ней. Его внешний облик находится в противоречии со сдержанным поведением и философским складом ума. Жесты, манера говорить отличаются у Юрия некоторой артистичностью. В школе и институте учится хорошо, усидчив и настойчив в достижении поставленной цели. Успешно может работать инженером, штукатуром, электриком, тренером. В коллективе пользуется уважением сослуживцев, но большие и шумные компании предпочитает избегать.

Юрий не заботится о том, чтобы обратить на себя внимание женщин. Они сами обращают на него внимание. Его природная артистичность сразу же вызывает у женщин расположение к нему. Юрий занимает чуть пассивную позицию, и женщине приходится брать инициативу в свои руки..." (Васильев Ю. Какое имя дать ребенку // В сб.: Имя, характер, судьба. М.: Яуза, Омега, 1995. С. 296-297.)

Ничего этого не знала Татьяна Васильевна Богатырева, давая имя долгожданному сыну. Не знала, как имя способно определить и характер, и судьбу человека. Но чувствовала сердцем – не быть ее сыну ни инженером, ни электриком, ни штукатуром... Те самые "артистические способности" не позволят...

Пожалуй, здесь, совсем в юном возрасте, наш герой вышел на ту судьбоносную развилку, которая фатально и определит его жизнь. Он "бросает шар" – и попадает в художественное училище. Казалось бы, выбор сделан... Но ему захочется "бросить шар" еще раз: Юрии, они ведь такие – с философским складом ума и артистическими способностями одновременно...

Тогда ему казалось – профессия выбрана правильно и окончательно. На всю жизнь. Спустя много лет он поймет: "Чтобы по-настоящему заниматься живописью, надо посвятить этому всю жизнь, целиком" (Богатырев Ю. О любви к рисованию // Огонек. 1986. № 52. С. 25.) Оказывается, он был к этому не готов. "Поэтому я никогда не стану профессиональным художником. Для меня рисование – увлечение, которое появилось в моей жизни очень давно и к которому я отношусь достаточно серьезно". Такое трепетное отношение к изобразительному искусству сложилось у Богатырева еще со школьных лет – во многом благодаря усилиям школьного учителя рисования. О нем он всегда будет вспоминать с благодарностью и любовью: "Заразился" я этим еще в школе, в четвертом классе, и причиной тому был мой учитель рисования Владимир Ильич Тарасов – я дружу с ним по сей день. Он так интересно рассказывал о своем предмете, с такой любовью водил нас по музеям, что я страстно увлекся живописью. Она даже стала серьезной соперницей другого увлечения – театром (я уже тогда хотел стать актером), и всерьез появилась дилемма: кем все-таки быть? Однажды победила живопись. Когда перешел в девятый класс, созрело решение – я должен стать художником. Покинув школу, поступил в художественно-промышленное училище на коврово-ткацкое отделение. Конечно, я организовал там драматическую студию. Мне все больше хотелось стать актером... Закончилось тем, что вместо положенных пяти лет я проучился только три года, и театр победил окончательно" (Богатырев Ю.О любви к рисованию // Огонек. 1986. № 52. С. 25.). Но путь в театр оказался довольно извилистым. Он пролегал через... археологические раскопки.

***

Тинейджерам, как известно, всегда не хватает денег на карманные расходы. Советские времена в этом этом смысле ничем не отличались от нынешних. Просто билет в кино стоил сорок копеек, а не сто рублей. И каждый подросток, как и нынче, решал эту проблему по-своему.

Гордый Юра Богатырев предпочитал не клянчить у родителей, а подрабатывать. Причем по своей прямой специальности – на археологических раскопках. Там он зарисовывал для ученых найденные "сокровища" – остатки женских украшений, монеты, черепки от глиняной посуды...
Из одной такой экспедиции он привез домой... настоящий человеческий череп. Сестра Рита, учившаяся на стоматолога, сначала ахнула, а затем весьма практически использовала это "учебное пособие" для подготовки к экзаменам в институте. Тогда же на самостоятельно заработанные деньги он сделал первые самостоятельные покупки: например, плащ – коричневый, нейлоновый.

Но будущее с археологией Юра Богатырев, конечно, не связывал. Когда в дом приходили гости – его всегда просили почитать стихи, попеть. Он никогда не отказывался – вопринимал это как очередную репетицию.

Живописный лес за подмосковным Тучковом. Многочисленные палатки археологов вокруг разрытого кургана. Именно здесь произошла, без преувеличения, судьбоносная для четырнадцатилетнего Юры Богатырева встреча. В соседних палатках оказались мальчишки и девчонки из загадочного для него племени "кукольников" – детского кукольного театра Дворца пионеров и школьников на Ленинских горах.

Послушаем одного из участников тех давних событий.

Александр Нестеров, филолог-переводчик: – Наше знакомство с Юрой состоялось летом в начале 1960-х годов. Он был тогда учащимся художественного училища и каждый сезон работал в археологической экспедиции в Подмосковье, старательно зарисовывая все, что там обнаруживали ученые, – бусины, осколки сосудов, остатки древнего оружия... Каждый день в составе взрослой бригады археологов Юра ходил на холм, где велись раскопки. Студент художественного училища, будущий художник, он зарисовывал все эти находки – за денежки, наверное... Какой студент не воспользуется возможностью подработать? Тем более такое красивое место под Москвой.

А недалеко от холма, где происходили эти раскопки, был разбит летний лесной лагерь Московского дворца пионеров и школьников. Маленькие палатки, несколько деревянных строений – там помещались кухня и какие-то подсобные помещения. Этот лагерь существовал несколько лет и пользовался огромной популярностью у ребят. Вместе с детьми самого разного возраста туда выезжали и руководители коллективов. Они могли в это время общаться со своими подопечными более тесно, чем зимой, когда встречались на занятиях два-три раза в неделю. В лагере кипела бурная деятельность. Кто-то из ребят конструировал там технические модели – самолеты, катера, кто-то занимался радиоделом, фотографией... Были там, помню, любопытные ребята из шахматного кружка – очень нетривиальные люди. Многие потом вышли в большие мастера. Словом, очень интересные ребятки рядом с нами оказались.

Я тогда занимался в кукольном театре, и мы отправлялись в этот лагерь не только чтобы отдохнуть, но и порепетировать и повыступать. Наша небольшая бригада ездила с куклами по близлежащим пионерским лагерям и давала там концерты. Этим, кстати, мы и отличались от других ребят – в то время как остальные все время проводили в лагере, мы часто куда-то выезжали...

Кстати, мы не только репетировали с куклами. У наших ребят в лагере открылись разнообразные таланты. Кто-то вдруг начал играть на музыкальном инструменте – баяне или гитаре. Кто-то из девушек вдруг стал петь: пусть не соло, пусть не очень хорошо, но в дуэте – прекрасно.

А в кукольных спектаклях мы использовали тогда в основном элементарные, так называемые перчаточные куклы. Сложился, по сути, целый маленький спектакль из отдельных номеров, в основном юмористических либо сатирических.

Например, помню, была у нас красивая кукла – пародия на известную певицу. Она представляла собой довольно сложное устройство, благодаря которому наклонялась голова, открывались и поворачивались глазища, растягивались в улыбке утрированно пухлые губы, двигались и остальные части тела – руки, ноги...

Конечно, кукольный спектакль-концерт был дан и для обитателей нашего лагеря – ведь все они были свидетелями наших бесчисленных репетиций. Мы хотели, чтобы все знали, чем мы занимаемся, на что способны. Хотя и работа на раскопках нас тоже коснулась – дисциплина в лагере была общая, мы должны были делать все то, что и остальные. А остальные помогали археологам размечать участки, просто перекапывать землю, вскрывать культурные слои и дажеизвлекать исторические ценности так, чтобы ничего не повредить и ничего не потерять. Для этого и привлекали пионеров-школьников. Мы дежурили на раскопках по определенному распорядку. И, кстати говоря, ходили туда с восторгом – было действительно интересно. К тому же сразу по приезде ученые нам устроили подробную лекцию о том, что это за место такое, что там было за поселение, что было найдено за предшествующий период, и как важно тщательно сквозь пальцы пропускать каждый комочек земли, с которым мы сталкивались...

Конечно, наша бурная артистическая деятельность, наши репетиции с куклами и привлекли внимание молодого студента-художника. Именно та самая сложная кукла, изображающая певицу, и вызвала тогда у Юры живой неподдельный интерес. Увидев маленький концерт-репетицию в нашем подшефном лагере, он очень заинтересовался. Ведь одно дело – просто посмотреть представление "из зала", а другое – когда ты имеешь возможность заглянуть за кулисы, узнать, каким же образом артисты управляют этой куклой... И вот после окончания концерта Юра подошел к нам и попросил разрешения посмотреть поближе куклу. И подошел он, естественно, не к маленькой девочке с суровым выражением лица, а к парню – такому же высокому, как и он сам, – ко мне: "Покажи!" Я показал. Он взял в руки куклу, было видно, что ему страшно интересно – за что держать, как надо двигать, чтобы поворачивалась голова этой яркой пародийной куклы-певицы с огромными ресницами, чтобы быстро распахивались синие глаза, чтобы густые черные ресницы взмывали вверх, чтобы в такт песне открывался большой ярко-красный рот... И мы показывали ему, что надо делать.

Так я познакомился с Юрой Богатыревым. Потом он показал нам свои рисунки. Мне тоже было очень интересно встретить настоящего художника – хоть и будущего. И в итоге каждый день мы встречались и разговаривали. А в сентябре, когда лето кончилось, начались занятия в школе и по кружкам, Юра пришел к нам, к руководителю нашего кружка Владимиру Михайловичу Штейну, выдающемуся деятелю искусства, многогранной личности (забегая вперед, скажу, что спустя многие годы, оказавшись прикованным к инвалидному креслу, он организовал в своем театре "Волшебная лампа" занятия для реабилитации детей-инвалидов).

В то время Владимир Михайлович был не намного старше нас. Но уже тогда у него сложилось свое представление о возможностях кукольного театра вообще и детского кукольного театра в частности. И его спектакли серьезно отличались от традиционных работ кукольников. Думаю, что именно благодаря этому уже в сентябре Юра оказался в нашем кружке.

Помню наши разговоры с ним той поры, его рассказы. Они в основном касались его будущей профессии – живописи. Тогда он еще видел себя художником. И даже рисовал эскизы к некоторым нашим спектаклям. Они, кстати, были вовсе не детские. Мы же взрослели, и наш руководитель совершил переход от детских спектаклей типа "По щучьему велению", "Кошкин дом" к более серьезным вещам. Может быть, это было веянием времени, не знаю... У нас стали ставиться пародийные сатирические мини-спектакли. Помнится, что среди тогдашних авторов детского кукольного театра для школьников седьмых-десятых классов оказался и Марк Розовский. Мы ставили номера и на его тексты. И Юра тут оказался очень нужен.

Помню и спектакль по басням украинского писателя Феликса Кривина – достаточно объемный, в который вошло несколько его произведений. Юра тоже участвовал там в качестве кукловода.

Но у него иногда возникала "техническая" проблема – попадала "смешинка в рот". Во время репетиций – еще куда ни шло (причем он так заразительно смеялся, что подбивал всех на это). Но во время спектакля это же было невозможно! Там требовалась стопроцентная серьезность по отношению ко всему происходящему и перед ширмой, и за ширмой. Требовалась тишина и внимание. А Юра каждый раз, давясь от смеха, что-то изображал – даже если это не было предусмотрено по роли. У нас с ним получалось много смешных номеров, но ему приходилось постоянно сдерживаться. Поэтому я понимал, что ему все-таки было тяжело заниматься кукловождением.

В нашей студии были очень талантливые ребята, старше меня года на два-три, – Коля Ермаков и Коля Елкин. Они не только читали разнообразные пародии на известнейших поэтов, но могли сымпровизировать целую сцену, например по Чехову.

Юра же тогда еще только присматривался. Ждал своего часа... Если мы что-то пели – он подпевал... И час этот наступил. Штейн решил ставить спектакль по стихам Владимира Маяковского. И Юру выбрал ведущим. Начались серьезные репетиции – они касались всего спектакля в целом, его концепции. 

Юра и тогда очень хорошо выглядел, выразительно читал, четко двигался. Но он еще не умел читать текстов в определенной сценической стилистике, тем более осознанно двигаться на сцене. Начался процесс обучения. Мы занимались и друг с другом, и по отдельности, стараясь, чтобы все получилось как следует. Нельзя сказать, что у Юры все получалось легко и сразу. Вовсе нет. Многие вещи давались ему с большим трудом.

Штейн видел, что у Юры получается все же лучше, чем у тех ребят, которые уже давно занимались, у которых были поставлены голоса, все было в порядке с дикцией, с движением перед ширмой. Они знали цель спектакля, чувствовали драматургию... Тем не менее, на главную роль он выбрал неопытного парня, который многое на сцене еще не знал, не умел.  Юра сначала отчаивался, оттого что многое у него не получается. Стоял в уголке и ногти грыз, выслушивая критические замечания Штейна, который был достаточно строгий педагог. Творческая дисциплина была для него обязательна.

А задача для Юры была поставлена непростая, интересная – артист из-за ширмы от участников спектакля выходил к зрителю... И наоборот... Такое постоянное перевоплощение. Это необычное для кукольного представления взаимодействие – ведущий находился то на сцене перед зрителями у ширмы, то за самой ширмой. Тем более, что интересно были подобраны и сами стихи. Напомню, что тогда многие произведения Владимира Маяковского "проходили" в школе и само имя поэта, в общем, не вызывало особого восторга. Но Штейн предложил такие малоизвестные стихи, которые совсем не ассоциировались с расхожим представлением об этом поэте и вызывали живой интерес, а не хрестоматийную скуку. Соответственно и ведущий должен был интриговать, привлекать внимание. С другой стороны, в его обязанности входило и вплетение в канву представления "верноподданного" стишка, чтобы спектакль разрешили показывать, – например, патриотических "Стихов о советском паспорте". И Юра с этой двойной задачей блестяще справлялся.

Возможно, именно тогда и родилось у него желание изменить будущую профессию. Трудно сказать наверняка. Но мне кажется, что именно в тот период, когда пошла серьезная работа над спектаклем, у него произошла переориентация интересов с живописного творчества на творчество театрально-художественное. А до этого необходимости что-то менять у него не было. Он же прекрасно рисовал, учился в серьезном художественном училище. Этот шаг заставили сделать серьезные внутренние причины. Во-первых, он оказался под хорошим творческим руководством. Владимир Михайлович Штейн никогда не был ограничен чисто "кукольными" интересами. Во-вторых, помимо того, что мы занимались и ставили спектакли, у нас было активное "культурное" общение друг с другом. Мы вместе ходили в театры, в кино, на концерты. Каждый год на зимние каникулы мы устраивали поездки в Ленинград – проводили целые дни в самых серьезных и знаменитых музеях. А вечером велись всякие разговоры об искусстве. Штейн, конечно, знал намного больше нас, и свои педагогические акции проводил очень ненавязчиво. Получалось как бы само собой, что мы обсуждаем увиденное днем в музеях.

Так что Юра оказался под чутким и строгим руководством замечательного педагога, который за очень короткий промежуток времени сумел научить способного парня читать стихи, прозу, правильно двигаться на сцене, преодолевать стеснение... Владимир Михайлович Штейн открыл ему, что он может быть артистом, что у него может что-то получиться – если не просто приятно проводить время на сцене, а еще и репетировать. Потому что у Юры бывали сбои. Ведь в том же спектакле по стихам Маяковского он иногда... убегал не в том направлении. Мы стоим за ширмой и ждем, когда он скажет положенные слова и аккуратно уйдет за кулисы, чтобы нам начать свое действие. А он совсем не туда идет. И ничуть не переживает – напротив, все это вызывает у него приступы веселья. Но каких-то серьезных провалов у него не было. Вообще наш коллектив "Глобус" был очень яркий, хотя и небольшой – около пятнадцати человек. Кто-то уходил, поступая в институт, кто-то приводил новеньких... Но особенность нашего кукольного театра была в том, что нас всех связывала тесная хорошая дружба. Мы достаточно много общались. Хотя времена для этого были не самые удачные. Возможности для встреч были весьма ограниченные. Мало кто из нас жил в отдельной квартире, в основном в коммуналке. Мы часто собирались у девочек – у Греты Аснис, Нины Турчак, Тани Майдель, ее одноклассницы Нели Якубовой. Устраивали вечера в складчину: две бутылки вина на десять человек, винегрет. Неля всегда приносила что-нибудь вкусное – например, печенье, сделанное своими руками по татарскому рецепту. И вся эта вечеринка – в квартире с соседями: надо вести себя достаточно тихо, чтобы не вызвать их неудовольствия. А хотелось и потанцевать, и попеть. Ведь дискотек тогда просто не существовало. Если во Дворце пионеров устраивали танцы, то коллективы, которые занимались там, должны были выделить здоровых парней-дружинников на охрану входа – потому что люди рвались на танцы как сумасшедшие. И Юра тоже зачастую стоял в оцеплении. Он, как и все, подежурит, а потом сам сходит потанцует...

Тогда он был открытый, веселый человек. И достаточно заводной. Это потом уже стал более скрытным. Влияние среды, возможно. А когда мы общались – этого вовсе не было. Хотя с другой стороны... Бывают люди, которые всем рассказывают о своих влюбленностях. А есть такие, которые полагают, что не следует этого делать. Он был из числа последних. Наверное, у него были увлечения, но он не откровенничал с нами, никому не поверял свои личные проблемы. И в памяти у меня осталась только очень приятная сторона общения с ним – чисто дружески-творческая... Хотя, может, все дело было в том, что все-таки мы были еще школьниками, а он студентом. И выглядел иначе. Следил за модой – завел себе костюм, носил рубашку с галстуком. Узнал, где находится хорошая парикмахерская, и был всегда аккуратно пострижен. Главное – уже тогда было ясно, что это не пустой человек. Его начитанность, определенный уровень культуры были видны сразу. Но он никогда не стремился показать свое превосходство в чем бы то ни было. К тому же он понимал тогда, что любые амбиции в нашей компании вызовут только иронию. А несколько ребят нашего круга могли шутить очень изощренно... И Юра не рисковал подставлять себя под шквал дружеской, но нещадной критики.

...Я окончил школу, поступил в Институт иностранных языков, затем поехал учиться за границу... И наше с Юрой общение оказалось прерванным... И вот в один из коротких летних заездов в Москву я оказываюсь на улице Кирова у Главпочтамта. Смотрю, кто-то идет навстречу, выступая чересчур горделиво, – кто-то знакомый. Юра! Уже студент Щукинского училища, он шел в сопровождении двух однокашниц. Он был совсем другой. У него даже осанка изменилась. Мы поболтали. А следующая наша встреча состоялась уже после того, как я отучился, и в армии отслужил, и в Москву вернулся. А Юра был уже достаточно известным артистом. Мы с товарищем собрались в кино, решили пойти в новый кинотеатр. Я даже не знал, как фильм называется. И, увидев Юру на экране (это оказался "Свой среди чужих, чужой среди своих" Никиты Михалкова), изумился, вспомнив его первые шаги на сцене. Скачок колоссальный. Впоследствии, посмотрев его работы в "Современнике", я еще раз в этом убедился. Я видел огромную разницу между тем, каким он был в начале своей актерской карьеры, и тем, каким он стал спустя шесть лет... Но я никогда не пытался прорваться к нему за кулисы и напомнить о себе. Мне рассказывали, какая у него непростая жизнь. И мне казалось, что не стоит лишний раз отвлекать человека на всякие мелочи. Вокруг большого артиста и так много людей... И я не стремился к общению с ним, не подражал нашим общим друзьям, которые шли за кулисы и... передавали ему от меня приветы. На мой взгляд, надо было немножко пощадить его. Я считаю, что крупный актер – достаточно сложно организованный и функционирующий организм, в котором и физическая, и эмоциональная, и духовная жизни тесно переплетены и существуют в постоянном напряжении... А поклонников и поклонниц Юре и так хватало.

***

По стопам своего учителя пошла ученица Владимира Штейна Елена Плотникова – она сегодня занимает то самое кресло, которое занимал когда-то Штейн: Елена руководит студией театра кукол Дворца творчества детей и юношества на Воробьевых горах. Но события почти сорокалетней давности она прекрасно помнит:

– Как-то Владимир Михайлович Штейн увидел меня на городском кукольном фестивале в детском коллективе пионеров. Я там была самой старшей и показывала номер с Петрушкой, который дрессировал пса Тузика, и еще номер с Котом и сметаной. Мое выступление его заинтересовало, и он предложил мне познакомиться с его коллективом. Так я пришла в театр-студию городского Дворца пионеров и школьников – пришла чуть раньше, чем Юрий Богатырев. Владимир Михайлович был очень молод, не намного старше нас. А наша группа считалась молодежной – нам было лет по пятнадцать-шестнадцать, встречались среди нас и ребята постарше, которые занимались в студии с самого начала. Я ни секунды не сомневалась, идти или не идти к Штейну, – обстановка в студии была удивительная. Она просто притягивала всех думающих людей. Вообще в то время у молодежи была жажда общения на высоком интеллектуальном и культурном уровне, потому что все испытывали дефицит такого общения. Все искали особое место, где можно было бы встречаться и разговаривать. Наша студия и была одним из таких оазисов. Поэтому когда Юра Богатырев познакомился с нами, то у него также возникло желание влиться в наш коллектив.

А познакомились мы в Тучкове, под Москвой. Это было летом, там раскинулся палаточный городок, в котором мы жили и готовились к будущей гастрольной поездке. Там же работала и археологическая экспедиция, которой помогали ребята из разных коллективов, в том числе и наш театр-студия. Помнится, мы с Сашей Нестеровым нашли тогда, как нам сказали, "клад" – кольцо-проволоку. А Юра Богатырев как раз работал в этой экспедиции – зарисовывал находки. И вот однажды он посмотрел наш концерт и, видимо, что-то открыл для себя новое, притягательное. У него, как художника, была потребность в новых впечатлениях. Я делала тогда два номера с куклами. Номера были очень детские, простые. Но почему-то они больше всего привлекли его внимание. Юра уверял меня – и не раз! – что они не такие простые. Что-то он увидел в этом особенное. И потом сказал, что тоже хочет заняться кукольным театром. С этого момента, можно сказать, и началась его актерская биография. По-моему, это не случайно. В Юре всегда жило что-то детское – какое-то особое ожидание радости, чуда. К театру он относился так же, как дети – к куклам.

Вообще он был очень добрый человек. Ни разу ни о ком не сказал ни единого нелицеприятного слова. Всегда ко всем относился с большим интересом и доброжелательностью. И мы все это на себе испытывали. И кстати, забегая вперед, скажу, что он даже гордился таким началом своей творческой биографии – тем, что занимался в кукольном театре. Всегда говорил: "Начинал я во Дворце пионеров в театре кукол". И вспоминал с нежностью это время...

Но надо еще знать, какой у нас был кукольный театр! Например, мы участвовали в устных выпусках журналов в Доме актера (тогда еще не сгоревшем). Там собирались художники, режиссеры, актеры театров, и это были очень интересные вечера. На эти устные выпуски было трудно попасть – просто битком набивался зал, люди стояли во всех проходах... А нас туда часто приглашали выступать, потому что у нашего руководителя Владимира Михайловича Штейна было кредо: "Куклы могут все!"

Юра стал активно у нас работать. Помню его ведущим политических программ – по Маяковскому, например. А еще ему очень импонировал номер "Диспут", придуманный Марком Розовским. Юре очень нравилось играть в нем ученика Трепаченкова. А моя героиня Джульетткина там говорила о любви... Мы впервые делали этот номер с не совсем обычными куклами. У нас были особые мимирующие куклы – у которых могло меняться выражение лица, была мягкая мимика. Это открытие Сергея Владимировича Образцова (у него был такой номер с куклой "Пьяница") для многих стало откровением. Сейчас, кстати, по этому принципу работает детская передача "Улица Сезам", которую придумал известный американский кукольник Джим Хенсон. Он всегда говорил, что идею таких мимирующих кукол он почерпнул именно у Сергея Образцова. И вот наша художница Марина Грибанова (которая потом стала женой Штейна) сделала из поролона очень смешных кукол. И Юра с восторгом брал их в руки! Я смотрела, как он "осваивает" этих кукол, и понимала, что ему гораздо больше нравится играть ученика Трепаченкова, чем быть ведущим в поэтическом спектакле.

Этот спектакль мы возили даже на гастроли. Помню, как-то зимой ездили в Прибалтику на каникулы. И там Юре тоже довелось играть... Кстати, тогда я не знала, что он родился и когда-то жил в Риге. Юра нам рассказал кое-что – скупо, буквально в нескольких фразах. Помню, там он называл себя Юрис, пел нам почему-то вальс Штрауса – играл на фортепьяно и пел. А потом мы с нашим "Диспутом" и с этими мимирующими куклами выступали на телевидении. Был "живой" эфир – вечер сатириков в телевизионном театре на площади Журавлева. И Юра снова играл и Трепаченкова, и ведущего, который объявлял номера, например: "Выступает ученик Трепаченков", "Выступает ученик Самокопаев", "...ученица Джульетткина". И при этом успевал еще и с куклой поработать. Что технически было не так-то просто. В голову куклы вставляется рука. Большой палец – в нижнюю челюсть. Изнутри разные трубочки тянутся, которыми надо успевать управлять... Сам артист за ширмой, над которой видна крупная голова персонажа, в которую вставлена его рука, а вторая рука артиста – это "живая" рука персонажа... Юра великолепно держался, и его очень хорошо принимали. Вообще он был очень одаренный. Прекрасная внешность, отличный голос, замечательная дикция, очень музыкален. Когда он пришел к нам заниматься, выяснилось, что он играет на фортепьяно. Потом мы узнали, что он учится на художника. Мы даже как-то ездили к нему в училище на какую-то встречу... И он даже показывал нам там театральных кукол... А потом мы поняли, что он думает о перемене своего призвания. Это как-то само собой получилось. Видимо, внутренне у него все шло к этому решению – оставить живопись. Заниматься в студии действительно было очень интересно. Атмосфера у нас была творческая по большому счету. Конечно, благодаря нашему руководителю, который недаром учился у Образцова на Высших режиссерских курсах и работал в театре Образцова режиссером. Потом Владимир Михайлович Штейн стал одним из ведущих в стране режиссеров театра кукол. А тогда он много экспериментировал, искал. И конечно, Юре, как художнику, это было очень интересно – студийные эксперименты, поиски формы... После того как Юра поступил в Щукинское училище, он к нам часто заходил, интересовался новостями. Помню, когда он только пробовал сниматься, то пришел к нам на занятия рассказать, как прошли пробы. Он сказал, что ему все очень понравилось и что он подходит для роли: режиссеру требуется такой светлый типаж – глаза, волосы, кожа... для роли это хорошо... Одно время мы довольно часто пересекались с ним в книжном магазине "Дружба" на улице Горького. Он туда регулярно заходил за хорошими альбомами по искусству. Помню, как была поражена, встретив его однажды в этом магазине. Юра всегда был аккуратен, подтянут, очень элегантно одет. А тут я его даже не сразу узнала – какой-то худой, небритый, заросший, неопрятный... Сказал, что только что приехал из экспедиции и забежал за книгой по живописи, которую он ждал. Как потом узнала, он тогда как раз снимался в фильме "Свой среди чужих, чужой среди своих" – фильме, который, собственно, и принес ему широкую известность... Последний раз я видела его в метро. Мы поздоровались на перроне. Он сказал: – У меня все хорошо... Но есть один человек, который меня ненавидит... А так у меня со всеми прекрасные отношения...

***

И здесь самое время появиться в нашем повествовании самому Владимиру Штейну, заслуженному артисту республики Башкортостан, художественному руководителю театра детской книги "Волшебная лампа". Так думал и автор, так наверняка считает и уважаемый читатель. Но непредсказуемая жизнь и тут вносит свои коррективы...

Еще летом 2000 года я сидела в кабинете этого кукольного волшебника с печальными глазами в театре "Волшебная лампа" у Сретенских ворот и слушала его неторопливую речь, полную важных для всякого художника деталей, нюансов, подробностей... И все больше понимала – Штейн действительно целая эпоха. Как повезло Богатыреву с таким учителем! Потом я еще звонила ему, что-то уточняла, о чем-то переспрашивала... Владимир Михайлович всегда вежливо и корректно отвечал, но иногда вдруг замолкал. Я не понимала, что мой собеседник вслушивается уже в другой звонок... Что "эпоха" по имени Штейн уже уходящая. Осенью того же года его не стало.

Возможно, теперь они с Богатыревым "играют" в одном театре. Кто знает? Но те "летние" слова учителя об ученике все-таки успели прозвучать... 

– Тогда, в начале 1960-х, у меня уже был свой детский кукольный театр: сначала при Дворце пионеров в переулке Стопани – бывшей Огородной Слободе, – затем мы переехали во Дворец пионеров на Ленинских горах. Причем наш коллектив был даже не детский, а скорее молодежный. И назывался наш театр-студия ни больше ни меньше как "Глобус" – так, как у Шекспира. Мы были уже довольно знамениты и уже играли на всех престижных театральных площадках – в ЦДРИ, Доме актера, Библиотеке имени Ленина, Доме культуры МГУ. И тогда же, летом, мы стали ходить в длительные, по целому месяцу, походы. У нас всегда был с собой наш складной кукольный театр. Поэтому мы не только отдыхали, но и показывали в деревнях и селах наши спектакли, причем под музыкальное сопровождение – с нами был юный баянист Витя Коробов.

А в 1962 году Дворец пионеров организовал под Москвой тренировочный лагерь для всех туристов – и "водников", и пеших. Мы жили в палатках, а грелись у своей самодельной печки. А рядом с нами оказались члены археологической экспедиции, которая раскапывала какие-то курганы – скифские поселения. И наши ребята тоже днем работали на раскопках, а вечерами тренировались для будущих походов.

Конечно, мы показывали этим археологам, среди которых был и Юра Богатырев, тогда студент художественного училища, свои спектакли. 

И вот идет наш спектакль-концерт. Помню, Юра сидел на траве – такой громадный, с большими, как лопаты, ручищами, невероятно обаятельный. И жутко смеялся по любому поводу. Все ему очень нравилось. А в конце представления он взял кукол и начал ими "работать". Затем подошел ко мне и серьезно спросил: "Владимир Михайлович! А можно осенью я приду к вам заниматься?" Парень с такой фактурой, с такой потрясающей внешностью, голосом, обаянием... Конечно, вопросов не было, конечно, я сказал: "Приходи". И он пришел. И занимался в нашей студии года четыре. Во многих кукольных спектаклях играл, был очень талантливый. Правда, я не так подробно помню его кукольные роли, потому что у нас это были скорее этакие интеллектуальные капустники. Но вот его портного Петровича из "Шинели" по Гоголю помню до сих пор... Он сыграл его неожиданно гротескно... Но наиболее ярко он работал в спектакле по Маяковскому. Причем "живьем" – был ведущим, "молодым Маяковским", читал стихи. Он был чрезвычайно убедителен, читая "Историю Власа – лентяя и лоботряса", "Шесть монахинь", "Прозаседавшихся", "Блек энд уайт" – весь этот советский набор назывался "С рифмой наперевес". Кстати, с точки зрения кукольной профессии, подборка стихов не совсем обычная... В основном мы и играли такие спектакли-концерты. Вообще-то в них очень трудно выразиться актеру – у каждого лишь отдельные "номера". Например, был у нас спектакль, который назывался "С божьей помощью". Писатель с Западной Украины Феликс Кривин выпустил несколько сборников очень смешных маленьких рассказиков. И среди них – сборник анекдотов на библейские темы Он брал библейские сюжеты и переиначивал их на современный лад. И мы из них сделали целый спектакль. Показывали мы свои работы в основном в школах или на студенческих вечерах в домах творческой интеллигенции. В то время наш театр просто гремел. Мы были почти знаменитостями. А Юра...

Мне стало очевидно сразу, что из него не получится артиста кукольного театра. Но я был, наверное, не самый плохой театральный педагог. И ему у нас показалось интересно. Мы делали очень нестандартные для кукольного театра вещи: ставили произведения Владимира Маяковского, Николая Гоголя, Федерико Гарсия Лорки, "Дневник Анны Франк", "Белый пароход" Чингиза Айтматова, "Капитанскую дочку" Александра Пушкина – то, что не принято было делать в кукольном театре. Я всегда старался работать с большой, серьезной литературой. И Юру это привлекало. И уже тогда он проявлял качества профессионала. Он был очень ответствен. Каждый раз мог меняться внутри одной роли, мог импровизировать. А так как он был еще и художник, то начинал с того, что рисовал своего героя. У меня долгое время хранились его эскизы. Я запомнил непосредственность его реакций. Юра Богатырев мгновенно на все откликался: мгновенно впадал в панику или, наоборот, в бурную радость, когда менялось его настроение, когда случалось что-то смешное... Эмоции он не прятал в себе. Уже тогда Юра был совсем не похож на наших ребят – он очень быстро понял свое предназначение в жизни. В нашей студии артистами хотели быть все, но стали единицы – например, Алик Черетянский, который после десятого класса с моими куклами пришел к Сергею Владимировичу Образцову, показался там – и его приняли. Он сейчас живет в Израиле и работает в русском кукольном театре. Саша Бродецкий сейчас режиссер, преподает в театральной школе. Лена Плотникова окончила режиссерский факультет и ныне руководит кукольным театром в том же Дворце пионеров.

Но артистов не так много вышло, хотя многие из ребят стали замечательными педагогами. Настоящим актером стал только Юра, который был по-особенному целеустремлен. К тому же он был очень начитанный мальчик. Читал буквально запоем и очень разное. Часто брал у меня книги, особенно просил книги по театру... Его у нас в студии очень любили. Хотя по характеру Юра был не очень-то открытый человек, скорее "внутренний", сосредоточенный в себе. Он не слишком подпускал к себе людей, держал на расстоянии даже товарищей. Но ему все-таки повезло с друзьями. Тогда вокруг студии сложилась своя "тусовка" – замечательная компания старшеклассников. Почти все свободное время они проводили у нас в театре. Да и потом старались бывать везде вместе. Каждый год мы ходили в походы – причем далекие. У нас было пять больших "экспедиций", по месяцу каждая. Мы разрабатывали дальние маршруты. Скажем, первый – по Оке от Серпухова до Калуги. Шли по берегу, с палатками, с рюкзаками, набитыми консервами... Второй поход был по Мещере от Гусь-Хрустального до Рязани, третий – по Десне от Брянска до Киева. И во всех Юра участвовал.

Вообще он был очень спортивным мальчиком. У меня было два таких богатыря – Саша Нестеров, ставший впоследствии крупнейшим филологом-германистом, и Юра. Именно они носили на себе наш театр – ширму-чемодан. Ездили мы и "на гастроли" за границу, в Чехословакию, – и Юра тоже.

...Когда мы ушли из Дворца пионеров и работали уже как самостоятельная студия в маленьком Доме культуры, он как-то подошел ко мне и сказал, что хочет поступать в театральный вуз. Я отнесся с пониманием, помог ему подготовиться к экзаменам. Он читал мне свою программу для поступления. Кажется, это был Гоголь – "Мертвые души". Сонеты Шекспира. Басни Крылова. Стихи Маяковского из нашего спектакля. У него было несколько разнообразных чтецких программ. Интересно, что он взял с собой на экзамен в Щукинское училище куклу... И поступил к Юрию Васильевичу Катину Ярцеву (вместе с Наташей Гундаревой, которая также занималась у нас во Дворце пионеров в театральном коллективе). 

Мы и потом поддерживали с Юрой отношения. Он регулярно приходил ко мне в театр, приглашал меня на все свои студенческие спектакли. После очередного экзамена мы всегда долго гуляли по Арбату, и я рассказывал ему свои впечатления. Может быть, его до конца понимал лишь Никита Михалков, увидевший в нем и Штольца ("Несколько дней из жизни И. И. Обломова". – Н. Б.), и Шилова ("Свой среди чужих, чужой среди своих". – Н. Б.)... Михалков попал под обаяние его фактуры, его характера. Я, конечно, видел все фильмы с его участием. Особенно меня поразил "Свой среди чужих...". Помню, сразу после просмотра позвонил, поделился впечатлениями...

Юра замечательно сыграл и Штольца. Особенно сцену прощания с отцом, когда молодого Штольца отправляют учиться в гимназию. Это было сделано грандиозно. У Михалкова всегда в фильмах случаются неожиданные взрывы действия, наполненные криками, музыкой. На этот раз получилась этакая "симфоническая картинка для Юры с оркестром". Совершенно блестящая сцена. Но почему-то из Юриных киноработ мне больше всего запомнился его Манилов в телевизионном фильме по "Мертвым душам" Гоголя. Александр Калягин там играл Чичикова. А Богатырев – Манилова. Юра же был очень красив. И как художник, он в этом фильме спародировал свою красоту. И кстати, работал он там очень "по-кукольному".

Чем отличается артист кукольного театра от артиста драматического? Станиславский говорил, что актер в драматическом театре должен играть по схеме: "я" в предлагаемых обстоятельствах. Но в кукольном театре так не получится. Там артист работает по схеме: "он" в предлагаемых обстоятельствах. Артист должен наблюдать за тем, что держит в руках. Это очень интеллектуальное творчество. Оно предполагает некую отстраненность создателя от своего творения. Не зря же Пушкин удивлялся когда-то своей героине: какую шутку выкинула моя Татьяна – вышла замуж за генерала! А что произошло у Ильфа и Петрова? Сначала ведь Остап Бендер появился в их романе, чтобы сказать только одну фразу их общего знакомого бильярдиста о квартире и ключах от нее. А после этого он вдруг повел себя чрезвычайно агрессивно и стал заполнять все пространство сюжета. И авторы с удивлением и интересом наблюдали за тем, что он вытворяет. И такой вот "авторский" взгляд со стороны на свое создание, мне кажется, присутствует в Манилове Богатырева. Там не было этого "я" в предлагаемых обстоятельствах. Там был точно придуманный Богатыревым (или Швейцером) образ (богатыревского Манилова приводит в восторг буквально все – любая букашка или цветочек) и наблюдение за тем, как этот образ развивается. И артист как художник получал от этого удовольствие.

...Последний раз я с ним разговаривал после фильма "Родня". Мне понравилась его работа на грани гротеска. Он же все время именно так играет. И даже в драматических ролях вроде Шилова. В этом сказалась его "кукольная кровь". Ведь артист-кукольник должен передавать самые яркие, характерные черты своего персонажа, иногда сознательно утрируя. Юра прекрасно знал эти "кукольные" законы. Он ведь всегда живо интересовался моей работой. И часто бывал на наших спектаклях. Я тогда поставил в Театре под руководством С.В. Образцова сказку "Солдат и ведьма" – этим спектаклем открывалось новое здание театра на Садовой-Самотечной улице. Юра и другие ребята – все дружно пришли на премьеру...

Не думаю, что я был ему настоящим учителем. Учителем Юры, скорее всего, был замечательный педагог и великолепный актер Юрий Васильевич Катин-Ярцев. Но его поиски в актерском творчестве во многом связаны с тем, что он делал у нас. Именно после прихода к нам он стал всерьез думать о профессии актера. И наверное, в этом я ему немного помог... Жаль только, что я надолго уехал из Москвы – работал в Башкирии, – и наша связь на десять лет прервалась...

***

– Во Дворце пионеров занималось много ребят, у которых также могло бы быть очень яркое театральное будущее, – говорит вдова Владимира Штейна, ныне художественный руководитель театра "Волшебная лампа" Марина Грибанова. – Но увы... Жизнь у всех сложилась по-разному, хотя из наших ребят получились очень хорошие люди. Юре повезло больше. Я запомнила его молодым, красивым, добрым, настоящим великаном. Его большой рот всегда улыбался, как у доброго лягушонка. Невероятно обаятельный – с первой минуты.

Он был не только очень хороший актер, но и интересный художник – у меня до сих пор хранятся его рисунки. Конечно, если бы он не попал в театральную среду – был бы профессиональным художником. Мы его "совратили" театром. Но... Напомню, что он тогда учился на художника по коврам. Что его ждало? В лучшем случае он делал бы ковры у себя в мастерской. В худшем – работал бы на Люберецкой ковровой фабрике. Вот что его ждало и, скорее всего, порядочная нищета. А он стал знаменитым артистом...

***

Но вернемся в Москву 1960-х – время юности будущего народного артиста, время свежего ветра хрущевской "оттепели", всенародного ликования по случаю первого полета человека (и советского!) в космос, а также легких утренних прогулок по любимому городу в стиле Георгия Данелии. Юный герой нашего рассказа постигает жизнь во всех ее проявлениях, с удовольствием "шагая по Москве" в обществе новых "кукольных" друзей. Веселой компанией они действительно часто собираются в огромных коммуналках Сретенки. Когда он опаздывает на электричку – остается ночевать у друзей. Влюбленные, окрыленные, уверенные в своем великом будущем, они шутят, поют, смеются. На столе зачастую – лишь символическая еда.
Все знали, что он ухаживает за красивой и хозяйственной Нелли Якубовой. Как-то танцевал с ней и не давал никому даже приблизиться к своей даме. Потом они долго гуляли...

Забегая вперед, скажем, что замуж подруга вышла все равно за другого – за его товарища по "кукольному дому" Лешу Игнатьева. Но осталась верным другом – "птичкой-Неличкой" – на всю жизнь. Именно в дом к Нелли и Леше Игнатьевым в Марьиной Роще будет потом часто приходить Юрий Богатырев – и когда ему будет очень хорошо, и когда совсем наоборот...

– Юра, как и мы все, любил тогда встречаться в неформальной обстановке, – вспоминает Нелли Игнатьева. – С четырнадцати до восемнадцати лет мы постоянно собирались на все праздники у нашей подружки Нины Турчак – она жила на Цветном бульваре. Таня Майдель-Травинская приводила из редакции еженедельника "Литературной России", где она тогда работала, интересных журналистов, литераторов. Кого там только не было – вплоть до Бродского, Высоцкого, Визбора, Галича! Они читали стихи, пели нам свои песни. Мы играли на гитарах. Так справляли вместе все праздники – 7 ноября, Новый год... Мы с Таней все организовывали, обзванивали ребят, собирали деньги (обычно скидывались по трояку), ходили закупать продукты. И вот начиналась вечеринка... Юра всегда был в центре внимания. Настолько он был одарен во всем – прекрасно пел, музицировал, играл на фортепьяно. Он был красив, очень раскован, потрясающе танцевал. Когда это рядом, близко, то особенно не задумываешься, не ценишь. Мне тогда казалось, что у всех компании такие талантливые. Мы же все играли – кто в драмкружке, кто в кукольном театре. Мой будущий муж, например, помимо кукольного и драматического кружка, занимался в Ансамбле песни и пляски под управлением B.C. Локтева, пел в хоре мальчиков при Большом театре, занимался бегом, был манекенщиком в Доме моды на Кузнецком мосту. А танцевали мы все. И как! Поскольку Юра был очень высокий, он мог схватить нас в охапку, повертеть и так и сяк... Помню, там был двухметровой высоты шкаф, так мы, танцуя рок-н-ролл, ухитрялись ноги на него закидывать: такая была у нас игра – кто выше ногу забросит.

Чтобы не ездить ночными электричками, он частенько оставался ночевать у Танюши в ее огромной комнате на Сретенке, у меня, у моего будущего мужа, который жил в Печатниковом переулке, у Нины. Нам было тогда по семнадцать лет... Надо сказать, что у нас все школы тогда были восьмилетки. Мальчики и девочки нашего поколения претерпели все реформы, какие только возможно. Мы поступили в школу-десятилетку. Пока учились – наши школы сделали восьмилетками. И после восьмого класса мы должны были идти в техникум или работать. И мы все – и Юра, и я – оканчивали вечернюю школу.

А когда мне исполнилось восемнадцать, Юра торжественно пришел ко мне чуть ли не как официальный жених. И подарил мне янтарный браслет. По тем временам – шикарный подарок. Тогда мальчишкам в голову не приходило принести девушке букет цветов. А тут такое внимание! И тут развернулась настоящая борьба за меня. Юриным соперником стал его друг Леша Игнатьев. Они даже были чем-то похожи – оба губастые, белобрысые. Правда, Юра был выше Леши. И вот они соперничали с Лешей. А я никак не могла выбрать, кто из них мне больше нравится. Юра вел себя очень интеллигентно – ездил с подарками, нежно и трепетно за мной ухаживал. Он не пил ни грамма, абсолютно. У него папа никогда не пил. Пить его впоследствии научили во МХАТе... Но явно я никак не предпочитала Юру. Я со всеми своими поклонниками одинаково ровно дружила. А в тот день рождения, на мое восемнадцатилетие, получилась вот какая история. После празднества Юра пошел ночевать к Леше, моему будущему мужу. Время было – два часа ночи. Леша жил в коммунальной квартире. И, кстати сказать, хорошо "поддавал" в этот период конкурентной борьбы. И тогда он все-таки споил Юрку, чтобы вытеснить его с линии фронта. Юра порядком опьянел. И когда они пришли к Леше домой, стали раздеваться, то свалили огромную старинную деревянную вешалку. Выскочили соседи, начался шум. Потом они еще полночи просидели на кухне, решая по-честному, кому я все-таки достанусь. Как они там разыгрывали меня между собой, я уж не знаю, но понимаю, что мой хитрый будущий муж постарался. Ведь потом так получилось, что Лешу в восемнадцать лет забрали в армию. А Юра в армии не служил, но после этого серьезного разговора почему-то надолго исчез из поля моего зрения... Потом он поступил в Щукинское училище, и мы с ним снова возобновили наши отношения совершенно случайно. Кстати, об училище. Тогда, помнится, я уже работала в Министерстве культуры СССР. И Юрка все время просил меня познакомить его с кем-то из актеров, режиссеров. Со мной тогда работала Нина Петровна Панкова – она занималась программами театральных вузов. Она – родная сестра Татьяны Петровны Панковой, актрисы Малого театра. Их брат работал в БДТ у Георгия Александровича Товстоногова, в фильме Аркадия Райкина "Волшебная сила искусства" он играл соседа учительницы. Это была такая театральная семья. Нина Петровна стала потом доцентом ГИТИСа на факультете актеров музкомедии, работала с Борисом Александровичем Покровским. И она была секретарем приемной комиссии. Я ее познакомила с Юрой. Он ей очень понравился, дорога в ГИТИС была в общем-то открыта для него, но Юра больше тяготел к Щукинскому училищу...