Alexander Suvorov
Guest
|
 Posted: Tue Feb 28, 2006 8:11 pm Post subject: Двойная звезда |
 |
|
ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА
[24 февраля 2006 года Умер академик, один из первоклассных мыслителей
двадцатого века, Феликс Трофимович Михайлов]
Это не некролог. В некрологе положено давать хотя бы самый беглый биографический очерк покойного. А моя задача другая. Догадываюсь - та, решения которой ждал от меня Феликс Трофимович Михайлов, когда ещё при жизни дарил мне дискеты со своими книгами. Прежде всего - со своим <избранным>. И когда мы виделись последний раз у него дома, он, словно чувствуя, что это наша последняя встреча, весь вечер рассказывал мне о гибели Эвальда Васильевича Ильенкова - как это было на самом деле... Вопрос у меня возник именно в связи с одним из материалов <Избранного>, где, касаясь <дикой кончины> Эвальда Васильевича, Михайлов упоминает острейший нож и перерезанное горло. Я знал, что Эвальд Васильевич покончил с собой, помнил и жутко острый нож, которым он пользовался, переплетая раритеты из своей личной библиотеки. Но подробностей - не знал, и Феликс Трофимович мне о них рассказывал. Уходя, я удивился:
Что это мы весь вечер про Эвальда Васильевича, его гибель... Встретились-то вовсе по другому поводу, общий друг из Финляндии, Николай Вересов, приехал... А проговорили про Ильенкова... И почему через четверть века так больно, до сих пор больно...
Потому что это главный человек в жизни - и твоей, и моей, и его уход - главное событие нашей с тобой жизни, - ответил мне Феликс Трофимович.
Я не мог не согласиться.
С самого начала, как я начал знакомиться с творчеством Ильенкова, возникло рядом и имя Михайлова. Я воспринимал Феликса Трофимовича как ближайшего друга и теоретического соратника Эвальда Васильевича. Настолько - ближайшего, что оба они, Ильенков и Михайлов, были и остаются для меня двойной звездой на небосклоне Российской философии второй половины двадцатого века.
Нет, характеристика их в качестве двойной звезды ни в коем случае не
умаляет оригинальность каждого из них как великого мыслителя. Оба -
великие мыслители, оба - своеобразны, одного с другим не спутаешь. Но
с самого начала теоретического соратничества стояли они по одну
сторону одних и тех же баррикад, твёрдо держали фронт против
позитивизма, храня и отстаивая высокую теоретическую культуру - от
Платона до Гегеля и Маркса, - и приумножая эту культуру своим
собственным творчеством. И решали они общие теоретические задачи.
Михайлов продолжал их решать - почти двадцать семь лет после гибели
Ильенкова. Продолжал их решать в условиях, которые не раз заставляли
вздыхать: <А вовремя Эвальд ушёл из жизни...>
Михайлов полемизировал с крупными зарубежными позитивистами - такими, как Бертран Рассел. А Ильенков давал отпор позитивистам куда меньшего калибра, но зато весьма агрессивным, непробиваемо, непроходимо Упорным в своём невежестве и убожестве, а главное - отечественным, выступавшим на страницах тех же периодических изданий. Таким, как Давид Израилевич Дубровский. Михайлов рассказывал мне, что спрашивал у Ильенкова, зачем с ними связываться? Эвальд Васильевич отвечал, что убожество позитивизма на примере Дубровских и Нарских - нагляднее...
Главной теоретической задачей обоих мыслителей было обосновать, что всестороннее, гармоническое развитие личности - возможно. И выяснить условия такого развития. И поэтому не случайно оба они были не только философами, а прежде всего психологами-теоретиками. Именно так и определял Эвальд Васильевич область своих научных интересов: ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. Которая, как небо от земли, далека от разлившейся по всему миру мутным потоком прикладной, практической психологии. КАРТЕЗИАНСКОЙ, как не в бровь, а в глаз, определял Михайлов сущность этой практической психологии, так и не преодолевшей декартовского дуализма души и тела, оставшейся на примитивных позициях психофизической проблемы в том виде, в котором более трёх с половиной столетий назад поставил её Декарт.
Ещё до личного знакомства с Ильенковым Михайлов в первом издании книги <Загадка человеческого Я> провозгласил <Конец психофизической проблемы>. Но в первом издании не было разгадки, было - в заключительной главе - <Вместо разгадки>. Провозгласить разгадку загадки он решился только во втором издании, через пятнадцать лет. Разгадку усмотрел, как и Эвальд Васильевич - в педагогике Александра Ивановича Мещерякова, в образовательной системе, применённой к слепоглухонемым детям. В том числе и к автору этих строк - одному из воспитанников Загорского детского дома для слепоглухонемых, окончивших факультет психологии МГУ. В нас оба они увидели убедительное преодоление психофизического дуализма. Убедительное подтверждение своих теоретических позиций.
(А Дубровские кричали, что мы <не настоящие слепоглухие>, потому что -
не с рождения, и раз так, то наш пример якобы ничего не доказывает.
Взваливали на наших учителей ответственность за путаницу, допущенную
журналистами. Журналистам удобнее было объявить нас
слепоглухорождёнными, хотя в книге Александра Ивановича Мещерякова о
каждом из нас чётко сказано, кто, в каком возрасте, почему потерял
зрение и слух, каково было состояние речи, как проходило обучение. Но
первоисточники наши оппоненты предпочитали в руки не брать, а
дискутировали, опираясь на популярные - и упрощающие реальность -
выступления журналистов, пересказывавших наши идеи вот уж воистину в
меру своей испорченности.)
Коротко говоря, итоги свечения Двойной Звезды Ильенков - Михайлов я подвёл бы так: Ильенков дал всеобщий ответ на вопрос, ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЛИЧНОСТЬ, а Михайлов теоретически обосновал условия становления личности. Теоретически раскрыл механизм этого становления. И пытался организовать процессы становления личности на практике - в КУЛЬТУРНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕНТРАХ (КОЦ).
Сначала КОЦы строились на деньги Министерства обороны СССР. После криминальной революции 1991 года этот источник иссяк, и приходилось искать другие. В том числе, на одном из заседаний президиума Российской академии образования, за финансовой поддержкой Феликс Трофимович обратился и к патриарху всея Руси Алексию второму. Только, как со смехом рассказывал мне, попросил не навязывать попов.
Чем же попы Вас так не устраивают? - спросил патриарх.
Своим большевизмом, - ответил Феликс Трофимович.
Патриарх улыбнулся - и согласился помочь финансами, не навязывая своих кадров, насчёт большевизма которых, видать, был с Феликсом Трофимовичем полностью солидарен.
В статье <Что же такое личность?> Ильенков исходит из знаменитого третьего тезиса Маркса о Фейербахе, уточняя при этом канонический перевод: сущность человека - на грамотном теоретическом языке это значит: человечества, рода человеческого, - есть АНСАМБЛЬ (в каноническом переводе - <совокупность>) ВСЕХ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ. И, исходя из такого понимания сущности человеческого рода, Эвальд Васильевич делает следующий принципиальный шаг, определяя сущность личности - ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ (ни в коем случае не биологической!) ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ: сущность личности - тот же ансамбль всех общественных отношений, но - каждого из нас со всем остальным человечеством.
Ну и где же, в таком случае, находится наше Я? - иронически предлагает Михайлов своему читателю пооглядываться по сторонам. Сидит ли оно, как в скафандре, в нашем теле, что соответствует обычному картезианскому представлению? Да нет же... Личность - орган никак не биологического организма, а орган организма куда более грандиозного - орган рода человеческого, - формулирует Эвальд Васильевич. Иными словами, - подхватывает Феликс Трофимович, - наше Я - МЕЖДУ НАШИМИ ТЕЛАМИ, в наших взаимоотношениях. В индивидуальных ансамблях всех общественных отношений всех членов общества между собой - и со всем остальным миром.
Мы, с рождения до смерти - ОРГАНЫ ДРУГ ДРУГА, - настаивает Феликс Трофимович. Тезис этот я слышал от него и читал в его текстах сразу же, как только попал по распределению из университета в его лабораторию теоретических проблем психологии деятельности. И этот тезис Феликс Трофимович всё более глубоко и всесторонне обосновывал в течение всей жизни. Создав, наконец, концепцию ОБРАЩЕНИЙ.
Обращения - это тот механизм, который делает каждого из нас органом жизнедеятельности человеческого рода и каждого его представителя. Обращения - это, во-первых, наше общение, наши обращения друг к другу, тот неоспоримый факт, что мы друг к другу постоянно обращаемся. Во-вторых, обращения - это способ нашего ДРУГ С ДРУГОМ действия, то, как мы друг с другом - обращаемся. Хорошо или плохо. Человечно или бесчеловечно. Нравственно или безнравственно. И вот этот способ обращения друг с другом, именно то, как мы друг с другом обращаемся - как мы друг к другу ОТНОСИМСЯ - и делает нас личностями, человеческими индивидуальностями того или иного качества. Ущербного - или всесторонне-гармонического...
Всеобщая же сущность нашего обращения друг к другу и друг с другом - СОВМЕСТНО-РАЗДЕЛЁННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.
Наши оппоненты от дефектологии настаивали, что совместно-разделённая деятельность - это не более чем особая методика первоначального обучения слепоглухонемых детей. Мещеряков, Ильенков, наиболее теоретически грамотный из директоров Загорского детдома Альвин Валентинович Апраушев, ну и все наиболее выдающиеся их друзья-психологи возражали: нет, совместно-разделённая деятельность - всеобщий закон всякого возможного обучения, воспитания, развития, - то есть, как формулирует Борис Михайловыич Бим-Бад, всеобщий закон всякого возможного ОБРАЗОВАНИЯ. (Бим-Бад определяет образование как триединый процесс обучения, воспитания и развития, - очень логичный подход, наиболее адекватный предмету ПЕДАГОГИКИ, а ещё точнее - ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ.) Ну, а Феликс Трофимович в этом вопросе расставляет, что называется, все точки над И: совместно-разделённая деятельность - это всеобщий закон, механизм не только всякого возможного образования, а - ВСЯКОГО ВОЗМОЖНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ. В том числе и основа какой бы то ни было системы разделения труда.
да и какой другой вывод можно было сделать из концепции обращений? Только этот. Если вся наша жизнедеятельность - не в физиологическом смысле, ни в коем случае, а в смысле - вся наша деятельность от рождения до смерти, в течение всей нашей жизни, потому и ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, - итак, если вся наша жизнедеятельность - это различные способы нашего обращения друг к другу и друг с другом, - и механизм этого обращения - совместно-разделённая деятельность (как иначе-то <обращаться>?), - то сам этот механизм, совместно-разделённая деятельность - не может быть понят никак иначе, нежели в качестве всеобщего механизма всякого возможного взаимодействия между людьми. Вот какого Мефистофеля обнаружил Феликс Трофимович в пуделе якобы узко-дефектологической <методики>, придуманной специально для первоначального обучения слепоглухонемых детишек...
На этом подведение итогов теоретического свечения двойной звезды Ильенков - Михайлов пока заканчиваю. Продолжить можно и нужно будет в других работах, непосредственно обратившись к текстам. А сейчас в заключение - несколько эпизодов из наших с Феликсом Трофимовичем личных встреч...
Я всегда знал Феликса Трофимовича очень больным. Его кафедру философии
в медицинском институте разогнали ещё до нашего знакомства, и стоило
ему это хронической гипертонии. Наши встречи часто срывались: назначим
время, а тут - то гипертонический криз, то инфаркт... Иной раз
встретиться удавалось через год. А ведь он числился моим научным
руководителем. (Когда я защищал кандидатскую диссертацию, Феликс
Трофимович начал своё выступление с того, что руководить мною
совершенно невозможно.)
Однажды, целый год его отлавливая и наконец-то отловив, я начал перед ним отчитываться - как перед научным руководителем - обо всей своей работе. И теоретической, и практической - в загорском детдоме, где я начинал дружить с детьми. Минут через пятнадцать - двадцать Феликс Трофимович прервал меня:
А зачем я тебе нужен?
Как? Вы же мой научный руководитель...
Чем это я руковожу? Ты же сам всё решаешь и делаешь.
Ну а что же, до Вас целый год не доберёшься, и мне целый год дожидаться, что ли, пока Вам здоровье позволит со мной увидеться и дать мне ценные указания?! - возмутился я.
Вот именно - дожидаться... - продолжал дразнить меня Феликс Трофимович. И вздохнул - уже вполне серьёзно: - Ах, если бы все мои аспиранты работали, не дожидаясь моих ценных указаний, у меня нашлось бы время и для тебя...
Однажды я пришёл к нему за советом, как бы ускорить развитие загорских детей. Я постоянно теоретически осмысливал свою дружбу с этими детьми - и в её рамках детское развитие. Речь шла о том, что развитие этих ребят необратимо задерживается, и совершенно беспочвенны надежды на его ускорение после <замедленной киносъёмки> первоначального формирования психики, - <киносъёмки>, с которой сравнивал первоначальное развитие слепоглухонемых детей Алексей Николаевич Леонтьев. Я ждал от Феликса Трофимовича совета, что мне делать для ускорения детского развития. От леонтьевской <замедленной киносъёмки>, разумеется, в восторге я не был. Мне было мучительно жаль ребятишек.
Михайлов меня терпеливо выслушал... И вдруг:
Пошли-ка ты всех нас к чёрту.
Почему?!
Ты вон критикуешь <замедленную киносъёмку>. камня на камне не оставил от всех наших наивных представлений о детском развитии в условиях слепоглухоты, да ещё и совета ждёшь?! Какого, от кого, откуда мы тебе совет возьмём? Ты уже прошёл по пути осмысления детского развития гораздо дальше нас всех. Ну, и не оглядывайся, иди сам, ищи ответы на свои вопросы, мы тут тебе помочь уже не сможем...
Лет через пять ответом на мои тогдашние сомнения стала - СОВМЕСТНАЯ ПЕДАГОГИКА. Организация общения слепоглухонемых, да и вообще детей-инвалидов, с относительно здоровыми детьми. Только здесь я увидел выход из трагического тупика.
Ближе к шестидесяти годам Феликс Трофимович начал глохнуть. Грустно шутил:
Звон в ушах... в каждом ухе отдельный концерт... Хоровое пение... Красиво, черти, поют...
В Америке ему подарили слуховой аппарат. Американцы были потрясены восторгом Феликса Трофимовича, что он наконец-то снова слышит. Я не расставался тогда с диктофоном либо плэйером, через наушники, подключёнными к слуховым аппаратам, слушал кассеты с записями моей любимой музыки. Как-то в машине - куда-то ехали - Феликс Трофимович попросил у меня мою музыку, послушал через свой новый слуховой аппарат... Я знаю, он плакал. Я тоже плакал - когда впервые мне стала доступна музыка через стереонаушники. Мне ли было его не понять!
Но в восприятии жизни мы всё же расходились. Феликс Трофимович до конца остался жизнелюбом. Всегда хватало чувства юмора - смеяться над жизнью. А мне чувство юмора изменяет, и чем дальше, тем больше - честно говоря, с детства я не очень-то этой добродетелью отличался. Мне всегда был свойствен трагизм в восприятии жизни, так что Феликс Трофимович однажды упрекнул меня в нездоровом отсутствии жизнелюбия... Обиделся я тогда. А потом, когда мы, что называется, стали <товарищами по несчастью> - Феликс Трофимович неуклонно слеп и глох, - я поражался его жизнелюбию. И принципиальной посюсторонности. Как-то он рассказал мне о своей очередной чуть ли не клинической смерти - в реанимацию-таки попал, - и заключил:
Никто нас там не ждёт. Полная отключка. Никаких тоннелей, границ, светящихся существ...
Он иронизировал таким образом над книгой Моуди <Жизнь после жизни>.
До конца своих дней Феликс Трофимович остался увлекающимся подростком. Как-то в Нью-Йорке купил он себе диктофон. Захожу к нему в комнату, а он возится, вконец расстроенный: клавиша записи не нажимается, <как гвоздями прибита>, жалуется Феликс Трофимович. А завтра улетать домой! Ну, заменить диктофон Феликсу Трофимовичу успели... У меня тоже была обновка, магнитола, я провозился с ней допоздна, слушая музыку через наушники, подключённые к слуховым аппаратам. Утром Феликс Трофимович удивился:
Ты спал?! Я бы на твоём месте просидел до утра!
Мы виделись реже, чем нам обоим хотелось бы. Феликс Трофимович - я чувствовал - мечтал, чтобы его работы я знал не хуже ильенковских. И при малейшей возможности делился ими со мной - на дискетах, по электронной почте. Когда мы стали встречаться всё реже, в конце восьмидесятых годов, у Феликса Трофимовича однажды вырвалось:
Я стал тебе неинтересен...
Я понял, что он очень любил меня.
Нет, общаться с ним было одно удовольствие, остроумнейший собеседник, ироничный, одержимый теоретическим творчеством. И были времена, когда я с помощью случайного сопровождающего мог из телефона-автомата возле метро позвонить и спросить, когда можно встретиться, а в ответ получить приглашение приехать прямо сейчас. Эти времена были в конце семидесятых годов прошлого века. Постепенно мои возможности передвигаться становились всё более ограниченными. Всё труднее становилось находить и сопровождающих, и, особенно, переводчиков - для участия в разного рода форумах. Даже связанных с памятью Ильенкова. Я скучал по Феликсу Трофимовичу, он по мне - тоже... А жизнь, как однажды сказала мне его жена, Людмила Карповна, <била ключом, и всё по голове>... Вот его уже и добила.
25 февраля 2006 |
|
FAQ
Search
Memberlist
Usergroups
Register
Profile
Log in to check your private messages
Log in
