Тексты

К ПРОБЛЕМЕ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ,
ИЛИ
"СКАЗКА О ТОМ КАК КРАСНАЯ ШАПОЧКА ЗАБЛУДИЛАСЬ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ЛЕСУ,
А СЕРЫЙ ВОЛК ПРЕДЛОЖИЛ ЕЙ СВОИ УСЛУГИ В КАЧЕСТВЕ ПРОВОДНИКА."

Посетил я недавно одно шумное академическое собрание психологов, посидел, послушал горячие споры, а когда собрание закончилось, ушел с головной болью и некоторым недоумением.
На следующее утро головная боль прошла, а некоторое недоумение осталось и, чтобы от этого не-до-умения как-то избавиться, я решил сесть и попробовать изложить суть того, чему я был свидетелем, на бумаге.
Вначале я старался твердо придерживаться в своем повествовании строго академического стиля, но то ли еще не вполне овладел я им, этим стилем академическим, то ли то, что происходило на этом собрании, вовсе нельзя рассказать таким стилем, но занесло меня... впрочем, куда меня занесло судите сами.
Итак, начал я с отвлеченных и бессвязных мыслей, навеянных мне собранием.
Все действительные шаги в философии всегда делались людьми куда более озабоченными созданием какой-либо теории, чем так называемой методологией. Методология, как мне кажется, всегда была, есть и будет лишь саморефлексией рождающейся теории. Вот очень приблизительный и весьма неполный список тем, которые волновали классиков философии:
Декарта - физика, механика, математика, анатомия, физиология, психология и т.д.,
Спинозу - этика, психология, логика,
Канта и Фихте - психология, этика, политика,
Гегеля - теория государства и права, религии, эстетики, истории и т.д.,
Маркса - политэкономия, история, теория государства и т.д.
С другой стороны, все революционеры в частных науках были в то же самое время недюжинными философами: Галилей, Эйнштейн, Выготский. Собственно кризис методологии какой-либо науки и кризис ее теории, суть один и тот же кризис. Соответственно он может быть преодолен путем пересмотра чистой методологии, с тем чтобы приложив затем эту обновленную методологию к столь же чистой эмпирии, создать таким образом новую теорию. В принципе сомнительна сама идея разделения труда между теоретиками и методологами, и когда ученики Выготского упрекали его в излишнем пристрастии к методологии, в ущерб теории, то это свидетельствовало не о противоречии между учениками-теоретиками и учителем-методологом, а о противоречии между посредственными теоретиками и гениальным теоретиком или, что одно и то же, между посредственными методологами и гениальным методологом.
Аналогичные упреки и по сей день раздаются и в адрес Маркса, что он де был неплохим теоретиком, но чрезмерно мол увлекался гегельянщиной, то бишь гегелевской методологией. Впрочем на наш взгляд подобные упреки куда более характеризуют не столько критикуемых Маркса и Выготского, сколько самих критикующих.
Сегодня, когда бунт на коленях против бог его знает теории ли, методологии ли, Выготского привел психологию в тот же самый тупик, в котором она благополучно пребывала до Выготского, продолжать повторять побасенку, придуманную его учениками, о том, что он де был по преимуществу не теоретиком, но методологом, значит оставаться все в том же тупике, в том же болоте. Надо иметь мужество либо перешагнуть через теорию, представляющуюся неверной, какие бы нежные чувства мы ни питали к создателю оной, либо... либо принять её в целом. Не прячась трусливо за критику только методологии, или только абстрактной теории. А то, что у мыслителей такого масштаба как Маркс или Выготский теория и осознанная методология не просто сосуществуют рядом, но представляют органическое целое, две стороны одного реального движения нуждается в доказательствах лишь для тех, кто знаком с названными авторами лишь по портретам в хрестоматиях.
Понять, наконец, Выготского как раз и означает перестать растаскивать, расчленять его на теоретика и методолога, но принять его раз и навсегда как теоретика-революционера, т.е. такого теоретика, который не просто двигается по хорошо утоптанной предшественниками тропинке, а потому не нуждается в методологической рефлексии, ибо направление движения дано уже самой тропинкой и задача лишь продвинуться по заданному пути, в заданном направлении еще на несколько шагов вглубь темного леса эмпирии. Напротив, теоретик-революционер сам-то как раз эти тропинки и прокладывает, продираясь через девственный лес, минуя обрывы и трясины, и сверяя поминутно свое направление со звездами, чтобы при всех причудливых изгибах пути не кружить на одном месте, но двигаться вперед. Потому, между прочим, его взор обращен равно на землю, на которой его подстерегают всевозможные опасности и преграды, и на звезды, которые указывают ему путь вперед.
Тропинка же, которую он прокладывает, чрезвычайно узка и извилиста. Кое-где она, как будто, даже вовсе теряется в густых зарослях, так что лишь по случайно обломанной ветке (сделанному мимоходом критическому замечанию), или оброненной вещи (случайно брошенной реплике) можно с огромным трудом догадаться в каком направлении прошел здесь первопроходец, ибо он спешит, очень спешит успеть приблизиться к цели как можно ближе и ему, как правило недосуг (жизнь коротка по сравнению с масштабом замыслов) расширять и благоустраивать дорогу за своей спиной.
Но цель то его это не извивы тропинки сами по себе, не методологические изыски, но теория. Это ее, теории, путь прокладывается им в дебрях неосмысленной и непереваренной эмпирии, да еще к тому же с весьма неточной картой и сомнительным компасом предшествующих теорий в руках. Как бессмысленна и невозможна задача проложить путь куда-то, не идя по этому пути, и не прокладывая его реально, своими ногами, так же бессмысленна задача создать методологи, е создавая в то же самое время и тем же самым и теорию.
Но вот, титаническими усилиями первопроходца, путь, прежде казавшийся непроходимым, проложен и он уже углубился по этому пути так далеко, что большинство современников вовсе потеряло его из виду. И тут толпа теоретиков, отчаявшихся найти дорогу самостоятельно, провозглашают нашего первопроходца Учителем и устремляются по его следам. Правда звезд (того образа целого, который, по словам Маркс, должен постоянно витать перед умственным взором теоретика как предпосылка) они не видят. Они внимательно смотрят себе под ноги и с восторженным энтузиазмом прозелитов созерцают Следы Учителя.
Следы поначалу хорошо различимы, да и местность на опушке знакомая, т.к. они достаточно долго топтались у края леса, не решаясь ступить туда без точной карты или проводника. Другое дело, когда проводник нашелся, тогда вперед, вперед и да здравствует Теория, и да здравствует Учитель. Все дальше и дальше в лес, все больше и больше дров, то бишь научных результатов, которые появляются как бы сами собой в процессе расширения и благоустройства тропинки, проложенной Учителем и превращаемой толпой теоретиков-учеников в широкую Столбовую дорогу науки.
Но тут, совершенно неожиданно, посреди всеобщего торжества, энтузиазма и праздничного веселья, вдруг возникают первые сомнения. Победное шествие по Столбовой дороге внушает уверенность в собственных силах и убаюкивает. Воспоминали об опасностях, подстерегающих на пути по темному лесу, не освоенной теоретически эмпирии, еще вчера парализовавшие волю и мужество наших теоретиков, рассеиваются как дым, как утренний туман. И вот толпа учеников устраивает бунт. "Мы не рабы Ксанфа,- гордо заявляют они,- рабы не мы. Не хочим рабски следовать по стопам учителя, мы теперь сами могём прокладывать новые пути. Тем боле, то изо дня в день становится все трудней и трудней за Учителем поспевать. И вообще, последнее время Учитель как-то странно себя ведет: все петляет, петляет между деревьев без видимых на то причин, заставляя нас рабски копировать все немыслимые изгибы его пути, а то и вовсе одним прыжком перескочит через иное болотце или бурелом. Мы же не кенгуру и скакать не умеем. Мы люди солидные, нам Столбовую дорогу подавай. И потом, как он сам находит эту дорогу, какими картами он пользуется?! Карту психологии он засунул куда-то в задний карман и заглядывает туда все реже и реже, а сам все глядит в карту с титлом "Философия". А куда может завести эта посторонняя карта в психологическом лесу, известно куда - в Метафизические Эмпиреи. Вот и в лесничестве им недовольны. Говорят, есть мнение, что т.н. "Учитель" несколько того... уклонился, одним словом."
И вот тут Учителю приходит время как-нибудь незаметно уйти со сцены. Пока он тут, рядом от него можно ожидать всяческих подвохов, да и как проводник он уже не годится - оторвался так, что и самого не видно, да и следы успели подзарости, когда же вместо самого Учителя с нами останется только его портрет, можно оставаться спокойными. Можно повесить его портрет на стенку и не бояться, что он выкинет какой-нибудь очередной фокус. Портрет штука солидная, она не может оскорбить солидных чувств. Заодно и в лесничестве успокоятся, коль скоро этот первопроходец куда-нибудь незаметно сгинет и перестанет возмущать покой лесных жителей, все время угрожая куда-нибудь не туда проложить первый проход.
И вот Ученики, украсив свои кабинеты портретом любимого Учителя и запрятав в самые глубокие шкафы его неопубликованные путевые заметки, то бишь рукописи, начинают дружно прокладывать свои пути. Впрочем,"дружно", не значит в одном направлении, дружны они лишь в отрицании пути учителя. "Дружно"они отправляются кто в лес, кто по дрова, теоретические, разумеется.
И поначалу они таковых дров наламывают преизрядно. Местность то вокруг Столбовой дороги им хорошо известна, да и расхрабрились они, ступая по следам Учителя.
А между тем, опасности то лесные никуда не исчезли, просто Учитель как-то умел их рассмотреть и обойти.
- Презренный трус!
В отличие от него, бравые ученики смело вступают с ними в бой. И, повергнув в прах очередное чудовище... оказываются на том же самом месте, откуда только что начали свой Великий поход в дебри теории.
А весь то фокус был в том, что привыкнув глядеть исключительно себе под ноги, высматривая там следы Учителя или асфальт Столбовой дороги, они совсем забыли про звезды. Те же, кто сохранили о них хоть какое-то смутное воспоминание, не могут поглядеть в небо - шея не разгибается. Привыкла она быть всегда в согнутом положении и ничего с ней уже не поделаешь, возраст не тот, ну, там, отложение солей и прочее. Избегать опасности, бегая по кругу, этому они научились, а вот продвигаться вперед, создавая теорию... увы.
А поскольку бесконечно долго топтаться на месте как-то неловко, да и топтание такое, глядишь, может быть неправильно истолковано где-нибудь, вот наши теоретики от отчаяния и бросаются в лес эмпирии уже безо всякого разбору, с закрытыми глазами, не глядя себе даже под ноги. И бегут они, бегут... до первого болота, в котором уже окончательно и устраиваются на жительство, а для пущей солидности нарекают каждый свое болото Кафедрой, а иные даже Школой и хвалят, каждый -- свое болото.
Но проходит время, приходят новые люди, которые не питают к этим болотам никаких родственных чувств и называют болота болотами. И вновь возникает вопрос как идти дальше, как сшроить теорию. И вспоминают старого Учителя, и вынимают из шкафов его, пожелтевшие от времени рукописи, и сдувают с них пыль, и пытаются научиться у него видеть равно землю и небо, болота и кочки, буреломы и звезды. Надо бы пожелать им всяческих успехов на этом пути и поставить точку в нашем повествовании.
Но... сказка еще не вся сказана, есть в ней еще один весьма примечательный персонаж - Методолог, он же Серый Волк.
Случилось однажды так, что заблудилась Красная Шапочка - психология в темном лесу, страшно там, неуютно, а дороги из темного леса она не знает и некому вывести ее оттуда. Вернее, не то чтобы некому, а только знает Красная Шапочка, что верный путь может быть только один, а разные советчики предлагают ей идти в совершенно противоположные стороны. И стала Красная Шапочка собирать по понедельникам семинар и приглашать туда своих друзей и советчиков дабы в споре своем они и ее развлекли, и истину про правильный путь породили.
И пришел однажды к Красной шапочке на семинар Серый Волк по кличке Методолог, и открыл ей глаза на то, что известный ей Учитель никакой теории, оказывается, не создавал, ни в какой лес не углублялся, а прокладывал в лесу пути, стоя на его опушке, и что был этот учитель вовсе не психологом-теоретиком, но лишь методологом для психологов, о чем де свидетельствуют однозначно дружные упреки Учителю со стороны учеников в чрезмерном увлечении методологией и в витании в эмпиреях. И возразила ему Бабушка, она же Ученик Учеников, что между Учителем и Учениками никогда не было никаких противоречий, а то что кажется со стороны противоречием, на самом деле вовсе не противоречие, а так, одна видимость и что если что-то противоречие все-таки напоминает, то и не Ученики вовсе тому виной, а Лесничество и, вообще, время такое было тогда трудноватое для пера Учеников, но сами Ученики напротив, всегда горячо любили своего Учителя и усатого-бородатого Учителя Учителя и вели себя как подобает воспитанным и послушным детям. И усмехнулся Методолог на такие слова Ученика Учеников и, просто, указал перстом своим на бунтарские декларации Учеников и все дружно посмеялись над милой, доброй Бабушкой по прозвищу Ученик Учеников.
А Учитель Ученика Учеников - по видимому Охотник - сильно обиделся на невежливого Серого Волка по прозвищу Методолог и осерчал на него так сильно, то даже совсем забыл про вежливость. Но Волк-Методолог привык к тому, что на него все сердятся, а потому все же довел свою речь до конца. И предложил он учредить разделение труда между психологами, которым надлежит знать лес, со всеми его болотами и кочками и им Методологом, который, правда, этого леса не знает совсем, но зато хорошо знает звезды и потому готов принять на себя ответственную миссию проводника Красной Шапочки,, и предложил Серый Волк Красной Шапочке карт, а которой не изображено никакого леса, но, которая именно поэтому может пригодиться в любом лесу.
На этом заседание доброжелателей Красной Шапочки закончилось, с тем, впрочем, чтобы продолжиться через неделю, т.е. на неделю раньше обычного, ибо через две недели будет уже предновогодняя суета и все психологи ученики и неученики, а также Методолог будут бегать не по психологическому лесу, т.к. елки там пока еще не растут, но по улицам стольного града Москвы в поисках бутылки шампанского и какого-нибудь завалящего Ельдорадо, чтобы порадовать себя, и детей своих скромной неакадемической радостью.
И повставали все с мест своих, и закурили все трубки свои, и двинулся каждый путем своим. А я поднял глаза на стенку, на которой раньше висели портреты разных Учителей, а между ними и Учителя, а сейчас не висит ничего, только торчат одинокие гвозди, и подумал: "А можно ли так соединить Учеников с Методологом, то бишь теоретиков-неметодологов с методологом-нетеоретиком, чтобы в итоге получился один Выготский-первопроходец",- и мне почему-то стало грустно за бедную Красную Шапочку.